Любить — так любить! Гулять — так гулять!

67

В Омске - Любить — так любить! Гулять — так гулять!

Фото:
Новый Омск

— Что за дерьмо ты опять принёс! Какая это картошка? Это же только свиньям давать! А масло купил самое отстойное! Вечно гадость в дом рад приволочь! — Шуренька орала так громко и с таким остервенением, что Павел Петрович, уж на что был привычный, оторопел. Он смотрел на жену и молчал, а в груди поднялась волна тяжёлой горечи. Ведь просил же хотя бы сегодня помолчать. В свой день рождения он надеялся получить в подарок денёк тишины. Но куда там! Павел Петрович вздохнул, не раздеваясь, прошёл в кухню, внимательно посмотрел Шуреньке в глаза, повернулся и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

— Куда попёрся, скотина! — рванулся вслед ему пронзительный голос.

Да куда угодно! Только бы не оставаться больше в этом месте, где ещё несколько лет назад было довольно тихо и относительно спокойно. Павел Петрович на автомате дошёл до остановки, сел в подошедший автобус и задумался, глядя на пролетавшие за окнами дома. Ведь есть же семьи, где сейчас тихо-мирно сидят за чаем или делают ремонт или даже просто заняты каждый своим маленьким делом… А у него всё иначе.

Но так же было не всегда! Была нормальная советская семья, подрастали дочери. Павел Петрович, тогда просто Паша, подтянутый и стройный, и Шуренька, черноглазая, сдобная красотка шли по жизни, спокойно глядя в будущее, и это будущее представлялось надёжным, обеспеченным, счастливым. Подрастали дочки-погодки.

Может, надо было заставить Шуреньку выйти на работу после второго декрета, ведь звали её, хорошая была мастерица — кондитер. Нет, отказалась, мол, домашним хозяйством буду заниматься от зари до зари. И вправду, дом сверкал чистотой, пахло в нём вкусными плюшками, приходили знакомые, частенько приносили с собой бутылку-другую вина. Паша-то почти не пил, работа его требовала ювелирной точности. А Шуренька не прочь была глотнуть немного, по рюмочке, да и изредка.

Но получилось так, как получилось.

Рухнула держава, в которой прошли их цветущие годы, закрылся завод, где много лет трудился Павел Петрович — мастер на все руки. Руки эти вдруг оказались никому на фиг не нужны. Перебиваясь случайными заработками, он как-то умудрялся содержать семью. Одно время, освоив нехитрое скорняжное дело, шил меховые шапки и сам продавал их на рынке. И дело пошло, и деньги в доме появились. И Шуренька всё чаще ходила с подругами в кафе, пропадала до поздней ночи. Девчонки, Настя и Людочка, почти не видели родителей. Утром в школу — мама ещё спит после возлияний, папа уже на рынке, — вечером папа корпит над шапками, а мама где-то веселится. Вот и довеселилась. Нет, Павел Петрович понимал, что и он виноват в том, что не проследили за девочками. Появилось тогда в стране это дерьмо, и начали им торговать, даже в школах. А деньги сёстры попросту таскали у отца. Страшное это дело, подростки без присмотра. В общем, потеряли они Людочку. Сейчас ведь могла бы уже бабушкой быть, внуков нянчить. Настя-то выправилась, живёт теперь далеко от Омска и звонит только по праздникам.

Шуренька с той поры стала сдавать. Нет, не физически, просто плавно превращалась в истеричку и психопатку, что, в-общем-то, было ожидаемо. Алкоголь уже не помогал ей расслабиться и поплакать о загубленной жизни дочери и своей несчастной доле. Тогда-то и начался для Павла Петровича этот многолетний ежедневный кошмар. Кричала Шуренька по любому

поводу — не так чашку поставил, не в ту сторону кран повернул, пенсия у тебя, урод, нищенская, и меня нищенкой сделал, на работу никуда не пристроил. А уж когда пришлось весной сесть по возрасту на самоизоляцию, жизнь стала просто нестерпимой. Но сегодня он с ней покончит.

«Следующая остановка «Площадь Ленина», — услышав это, Павел Петрович, поднялся и пошёл к двери.

Зимний денёк, солнечный и морозный, прибавил бодрости, ноги сами понесли его к речному вокзалу. Заснеженный Иртыш слепил глаза, вольно раскинувшись, отдыхал подо льдом. По льду тянулась к острову натоптанная тропинка. Вот туда-то он и пойдёт. Павел Петрович спустился к берегу. Шум города стих, дышалось легко. Он понял, где сможет наконец-то отдохнуть. В недалёкой полынье, громко переговариваясь, что-то искали вороны. Тропинка пошла на подъём, и под первыми ивами Павел Петрович остановился, чтобы отдышаться. Всё-таки семьдесят лет есть семьдесят лет. Вот, оказывается, какой выдался юбилей.

В кармане весело запел мобильник. «Любить — так любить! Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!» Эту музыку когда-то установил ему верный друг — Саня. Эх, если бы он был жив, может, Павел Петрович съездил бы к нему, отдохнул за разговором. Но Сани уже два года нет на земле. И пора бы им уже встретиться. «А умирать — так умирать!» — почти весело подхватил мелодию Павел Петрович и изо всех сил запустил мобильник в сторону полыньи. С ветки сорвались какие-то, птички, осыпали снежной пылью.

Мама, почему папа не отвечает? Я звоню-звоню, хочу поздравить… и ты так долго трубку не брала! — Настя даже отпрянула от трубки, услышав знакомый крик.

— Так ведь нету дома твоего папаши придурошного! Как ушёл в десять часов, так и шарится где-то! Я тут обед готовлю надрываюсь, а он, глядите, обиделся!

— Как нету? Ведь у вас уже четыре часа. Стемнеет скоро! Может, к другу какому зашёл? — забеспокоилась дочь.

— Какие у него друзья! Все на погосте. Пусть к ним и отправляется, и домой не приходит, я весь обед в мусорку отправлю! — Шуренька была уже на взводе и, казалось, не понимала, что происходит.

«Так, с мамой всё понятно, надо звонить по родным. Ведь всё-таки никогда он так надолго не пропадал. Что случилось?» И Настя начала звонить по тем немногим телефонам, где ещё помнили её стариков.

Примостившись недалеко от тропинки на каком-то поваленном дереве, Павел Петрович начал тихо и мирно задрёмывать, уставшей душой радуясь подступавшей со всех сторон тишине. Так приятно было осознавать, что кончалось его время, что не надо вставать, идти в ненавистный дом, что впереди встреча с Саней. Всё исполнено на земле. Как получилось, так получилось.

Где-то вдалеке залаяла собака, что-то зашуршало вблизи, горячее дыхание обдало запахом псины.

— Инвар, ты чего там нашёл? Ко мне! — грубый голос приближался, скрипели по снегу лыжи.

— Отец, ты чего? С сердцем плохо? Как тебя вообще сюда занесло?

«Ну вот, опять нет покоя!» — Павел Петрович с трудом раскрыл глаза и покачал головой. Не надо его тормошить, не надо. Не хочет он ничего.

Мужик из Рыбачьего, часто ходивший с собачонкой на острова, погонять зайчиков, позвонил в МЧС. Павла Петровича с сильным обморожением увезли в больницу. Пальцы на ногах спасти не удалось. Он стал поправляться, учился ходить. И с удивлением понял, что здесь, в этой нерадостной обстановке, ему неизмеримо лучше, чем дома. Здесь везде были люди — тяжко больные, выздоравливавшие — все они хотели одного, жить! Жить несмотря ни на что. Кому-то это было не дано. И тогда, как казалось Павлу Петровичу, в больничном коридоре показывался на мгновение огорчённый ангел. И он с каким-то даже стыдом вспоминал своё недавнее малодушие. Шуренька ведь без него совсем пропадёт. Больная она на всю голову, как же ей одной?

«Вот отдохну тут малость от её криков, наберусь терпения, и, может, дотянем до весны», — дальше Павел Петрович не загадывал.

Когда он, сердясь на свою беспомощность, выполз из такси перед знакомым подъездом, то не сразу позвонил в домофон. Собирался с духом.

— Это ты, Паша? — громогласно возгласила Шуренька. — Сейчас, родной, потихоньку спущусь, помогу тебе подняться. И тут же добавила: — Заразы ковидной, небось, сейчас натащишь!

В квартире было чисто прибрано, пахло плюшками, и стоял посреди стола в зале горевший весёлыми огоньками ноутбук. Шуренька рассказала, что Настя нашла её троюродного племянника, хорошо заплатила ему. Он притащил в дом это чудо современной техники и сказал, что, когда Павла Петровича выпишут из больницы, он придёт и научит его всему. Вот и будет Настя в курсе их дел и даже видеться они смогут на расстоянии. А что? Разве Павел Петрович не освоит эту технику, да ещё под аккомпанемент энергичных воплей супруги? Ведь был он в своё время мастер золотые руки, инженеры его порой на заводе седьмой верстой обходили — все их косяки видел. А под присмотром Насти она, Шуренька, глядишь, и потише станет.

Анна Меркулова